«Истории случаются с теми, кто умеет о них рассказывать»: как в театрах «оживляют» писателей по записям из дневников

Анна Таскаева и Елена Селютина (справа)

Вы когда-нибудь замечали, как в кафе или в очереди вдруг слышишь обрывок чужого разговора, и он цепляет сильнее, чем любой сериал? Оказывается, что из таких случайных фраз можно собрать целый спектакль! Современная сцена все чаще становится лабораторией, где экспериментируют с реальными историями, научными методами и даже стенограммами обычных разговоров.

Как классики и исторические личности буквально оживают на сцене, — поговорили с кандидатом филологических наук, доцентом кафедры теории медиа Челябинского государственного университета, исследователем и практиком, соединяющим театр с документалистикой и наукой, Еленой Александровной Селютиной в программе «Такая наука» на радио «Комсомольская правда-Челябинск» (95,3 FM).

Программа «Такая наука» посвящена научным достижениям южноуральских ученых. Ведущая — доктор филологических наук, доцент Анна Таскаева.

— Елена Александровна, современный зритель хочет не просто развлечения, но и познания через искусство. Театр становится площадкой для просвещения, используются лектории, документальные постановки, биографические методы. Как Вы оцениваете современный спрос на интеллектуальный досуг? И почему такие форматы, как лекции, спектакли или спектакли-исследования, становятся популярными?

— Я думаю, тут можно несколько тенденций отметить. Первая — это спрос на образование в целом. В последнее время не только театры, но и вообще наше социальное пространство очень сильно поменялось: в городских ландшафтах появляются объекты, которые связаны не только со средовым дизайном, но и с привлечением новых технологий. Появляются экраны, с которыми можно взаимодействовать, получать новое знание. В конце XX века французский философ Жан Бодрийяр говорил: всё, что связано с интеллектуальными практиками, доступно не многим. В этом смысле свободное время — это большая роскошь, и ты можешь его потратить на книгу или на хорошее кино. Город сейчас сам идет к нам навстречу.

Мы пришли сейчас к такой точке, когда люди, наконец, действительно готовы свое свободное время связывать с теми смыслами, которые заложены в сфере искусства: ходить в читательские клубы, специально читать для этого книги, погружаться в биографию авторов, в социальный контекст эпохи. Они готовы прийти в театр и полтора часа, например, провести с автором, который и до этого им был известен. Это очень интересный момент симметрии: определиться, что я думаю об этом авторе, что я из него вычитал и что вычитал, например, режиссер спектакля или автор-создатель этого лектория. Мне кажется, представление о свободном времени сейчас очень сильно поменялось.

Давайте вспомним, когда была пандемия, и мы все были на карантине, встал вопрос о социальном взаимодействии людей. Все эти дистанционные практики показали, что людям нужны люди. По интернету вирусился проект «ИзоИзоляция», когда люди оживляли шедевры великих мастеров, например, Пикассо или Босха, — становились частью картин. Это как раз говорит о том, что нам хочется быть вовлеченными в процесс производства интеллектуальных феноменов и феноменов искусства. Для этого, кстати говоря, есть название: исследователь-социолог, Элвин Тоффлер, говорит о том, что все мы на самом деле просьюмеры, то есть потребители, которые вовлечены в процесс производства благ любых товаров, услуг, образовательных вещей.

Мне кажется, что это вторая тенденция, которая обеспечивает успех интеллектуальных лекториев и публичных проектов, которые сейчас делают театры. За счет того, что эти проекты транслируются в социальных сетях и о них рассказывают журналисты, реализуется важная потребность: я приду, я узнаю, увижу, что интересно не только мне, а, значит, сумею это обсудить. Получается, что моя жизнь разомкнута, и что я часть всего этого процесса.

— Я не смотрела на этот вопрос под таким углом. Очень здорово. А может ли театр вообще в целом быть полноценной просветительской площадкой? Какие могут быть риски?

— Я думаю, что здесь надо разделить точку зрения ученого-исследователя, который стремится к максимально полному познанию мира, когда мы стараемся найти некоторое количество объективных законов: есть мир, и мы его каталогизируем. С одной стороны — физики, с другой — социологи, а с третьей — филологи, потому что они могут собрать, например, актуальный словарь слов эпохи. В этом смысле, конечно, театр — не наука, это абсолютно точно, но это как раз то, что не может наука дать, потому что театр нацелен на то, чтобы показать определенную оптику или автора пьесы, или режиссера.

Не так давно я была на интересной встрече с главным режиссером театра «Манекен» Игорем Бармасовым в рамках фестиваля «Человечное кино». Он сказал, что всегда боится, что зритель не поймет, что же его, как режиссера, так тронуло. Это особая боль режиссера театра — будет ли особенный момент катарсиса, потрясения? Испытает ли зритель удовольствие от того же, что испытывает режиссер, когда переносит историю на сцену? Он задал очень правильный вопрос: а зритель-то кто тогда? Получается, если ученый транслирует свое знание для человека, которому интересно именно научное знание, то он рассчитывает, что этому зрителю или читателю известны (хотя бы приблизительно) инструменты получения этого знания. В театре мы рассчитываем на то, что зритель с пониманием отнесется к этой невсеохватности, то есть к принципиально выборочной оптике. Субъективность, подача — это то, ради чего, наверное, и стоит идти в театр. Мы уже идем туда не для простой иллюстрации пьесы Островского — мы хотим увидеть, что режиссер нам покажет. Мне кажется, наука — это история об объективности, а театр — это история о принципиальной субъективности.

— Очень интересно! В этом и вопрос. И как тогда они сочетаются? Насколько я понимаю, вы занимаетесь именно биографическим подходом или методом в создании театральных постановок. Это когда спектакль строится на основе реальной жизни, например, писателя или ученого, исторического персонажа или даже обычного человека, но с необычной судьбой. Если я правильно понимаю, то это как документальный фильм, но в театре. Вы смотрите не какую-то историю, а на чью-то реальную жизнь. Проходят ли в театрах нашего города такие спектакли? Участвуете ли вы в них? Расскажите, пожалуйста, о своем опыте создания таких постановок.

— Я ученый-нарратолог. Это один из актуальнейших методов современной гуманитаристики. Он есть не только в филологических, но и в исторических исследованиях, психологии, социологии и много где еще. В целом в науке это называется антропологическим поворотом — поворотом к человеку. Нарратологи занимаются повествованиями. Мы занимаемся в том числе и различными «эго-документами», т. е. личными повествованиями. «Эго-документы» — это «я — высказывание». Это не связано с раздутым эго, а связано с тем, что это «я» — говорящий.

Получается, что письма, дневники, заметки, посты в социальных сетях — все для нас эмпирический материал. В этом же смысле для нас подобные тексты прошлых эпох — очень актуальная история. Поэтому дневники Льва Толстого или письма Тургенева для меня как исследователя — абсолютно живые тексты, обладающие драматургией. Это то, что можно и нужно показывать. Мы понимаем, что биографический метод актуализирует то, что обычно находится за текстом. Например, есть литературное произведение, а есть то, как автор его создавал и, например, обсуждал в частных документах, которые в какой-то момент стали нам всем известны.

— Расскажите о своем опыте создания таких постановок.

— Да, но только это все-таки не постановки, а лектории. Это особый театральный продукт, в котором мы соединяем образование и развлечение. Биографический метод здесь работает, как мне кажется, просто, и в то же время интересно. Нарратологи полагают, что есть некие объективные события (то, что случилось), а есть то, каким образом мы о них рассказываем. Один из исследователей-нарратологов, Деклан Деннетт, говорит, что истории случаются с теми, кто умеет о них рассказывать. Если ты не можешь об этой истории рассказать, ее, по сути дела, и не было.

— Какая замечательная мысль! Как в социальных сетях сейчас…

— Да, абсолютно точно. Не сфотографировал, не рассказал — значит и не было, да? Нарратологи видят драматизм и развитие истории в той биографии, которая, может быть, просто существует в энциклопедии. Но нас интересует не объективные факты: родился, женился, учился, выпустил текст. Нас интересует персональное осмысление этих событий. Грубо говоря, если я обращусь к дневнику или воспоминаниям современника, то я увижу повседневный драматизм, из которого в итоге и вырастает литературное произведение.

Можно сказать, что это наивная штука — вычитывать из литературного произведения смыслы так буквально. Но на самом деле отрицать, что события в жизни влияют на автора, мы не можем. Когда театры работают в этом ключе, они хотят как раз оживить классика или сделать заметными какие-то новейшие социальные тренды. Интервью, которые берутся у наших современников, приравниваются к дневникам и воспоминаниям современников, если бы мы работали с материалом XIX века.

Театры создают такие лектории, в которых обязательно участвует режиссер, то есть это работа не только ученого, который умеет работать с документами, это и работа режиссера, который делает инсценировку. Несмотря на то, что на сцене присутствует лектор, который представляет какие-то интересные факты из биографии реального писателя, это еще и оживающая сцена.

— Что значит оживающая сцена?

— Это работа актеров, режиссера, сценографа, подбор музыки и света, работа звукорежиссера, светооператоров…

— А какие-то еще участники есть на сцене?

— В тех проектах, которых я участвовала, это как раз режиссерские решения инсценировки, когда в лекцию помещается театральный этюд и артисты театра показывают персону, о которой рассказывает лектор. То есть это как раз ожившие классики. Мне кажется, что эффект от этого просто замечательный.

— Захотелось сходить на такую постановку!

— Я участвовала в лектории, который делал наш Челябинский академический театр драмы имени Наума Орлова. Проекты были посвящены Серебряному веку. Мы сделали две такие лекции: «Дети Серебряного времени» и «Серебряный век в движении». «Дети Серебряного времени» — это как раз персоны, которые нам отчасти известны из школьной программы, отчасти из курсов мировой художественной культуры: Гумилев, Дягилев, Блок, Маяковский, Цветаева и Ахматова. Но мы перенеслись от собственно литературных текстов к личностям, к тому драматизму, который заложен внутри этих персон в нарративе их жизни. Когда после кусочка, который представляет и рассказывает лектор (то есть это рассказ, как лекция в университете), вдруг появляется артист и говорит: «Я — Дягилев», а затем говорит настоящими словами из дневников Дягилева, это, конечно, производит эффект. Это именно режиссерская работа, потому что ученые так делать не умеют. А вот когда режиссер и ученые объединяются, получается «вау-эффект».

Новая работа, которую я делала в этом ключе в этом году, как раз лекторий-спектакль. Он был посвящен Иосифу Бродскому — в этом году празднуется его юбилей. Меня позвал поработать Озерский театр драмы и комедии. Это интересный театр, который помнит еще Курчатова, потому что паркет на полу фойе в театре, насколько я знаю, не менялся еще с сороковых годов. Я поработала в этом легендарном здании с замечательным артистом Николаем Павловичем Скрябиным, заслуженным артистом России. Мы как раз решили работать с дневниками и воспоминаниями о Бродском, это была давняя мечта Николая Павловича, воспоминаниями именно о молодом Бродском, до иммиграции. Ему было всего 32 года, когда он уехал из страны. Эта часть его жизни в лекции, а именно взросление, учеба в школе, его первые поэтические опыты, перемежались потрясающей читкой артиста, который показывал, как факты биографии влияли на его уникальные тексты, привлекающие внимание исследователей до сих пор. Когда я работала с воспоминаниями современников о Бродском и с его, собственно говоря, личными высказываниями, в том числе и с высказываниями в интервью, я увидела совершенно другого Бродского. В этом плане работа ученого несет открытия: оказалось, что Бродский очень витальный — он любил жизнь, любил женщин, а женщины любили его.

Он вообще удивительный фаталист, который предпочитал не сопротивляться судьбе, а наоборот — покоряться ей. Это какое-то, я бы даже сказала, античное мировоззрение. И тогда я увидела, что история Бродского должна выглядеть в лекции как история путешественника Одиссея. Я буквально взяла для лекции нарративную структуру «Одиссеи» Гомера и поняла, что я, возможно, и есть та самая царевна Навсикая, которой Одиссей будет рассказывать свою жизнь и ей же читать стихи. Работала целая команда, ведь театр — огромное количество специалистов, которые находятся за сценой. В итоге на сцене появился не просто лектор, который рассказывает какие-то интересные факты, но и сам Бродский, в том числе в виде тени на белом экране-листе. Его придумала режиссер лекции Ксения Зимбель. Мы работали с экранами, с рисунками Бродского, которые транслировались на них, шумели волны, играл джаз.

— Для людей науки — это целый прорыв!

— Да, поэтому мне очень нравится работать с театрами, копаться в документах для таких лекций. Можно предположить: а вдруг говорят неправду? В дневниках люди тоже врут. Но на самом деле для нарратолога это не важно. Важно, чтобы классик перестал быть «мертвым». Я вижу в этом просветительскую задачу.

— Какая хорошая мысль! Вы открыли для нас, как документалистика, нарратология, филология, литературоведение сочетается с театром. Благодарю Вас за интереснейшую беседу!

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда и Челябинской области № 25-28-20202.

К ЧИТАТЕЛЯМ

Стали свидетелем интересного события или происшествия? Сообщите об этом нашим журналистам: +7-904-934-65-77 (Telegram) или kpchel@phkp.ru.

Подпишитесь на нас: ВКонтакте, Одноклассники, Telegram, Дзен.

При использовании материалов издания ссылка на «КП-Челябинск» обязательна.