«Перевал, я — База!»: как министру культуры Алексею Бетехтину пришлось вспомнить на перевале Дятлова навыки радистафото

Алексей Бетехтин в экспедиции на перевал Дятлова, 2021 год.

Фото: Сергей КОЛЯСКИН.

Продолжение. Начало - «Царство холода и смерти»: челябинский священник поделился воспоминаниями о штурме перевала Дятлова

Их было девять

Признаемся, что сам по себе наш маршрут мог быть бы легче, проще, зауряднее, если бы не максимально низкие температуры, не вполне характерные для второй половины февраля в этих местах.

— Повезло нам, — сказал стоя рядом со мной у таблички с именами дятловцев Иван Васильевич, — Как же нам повезло!

Аккуратно сворачиваем флаги, бережно складываем их в черный пластиковый кейс. Я помещаю икону в чехол, и она тоже ложится в кейс, вместе с флагами – все эти вещи будут по возвращении переданы в музей Центрального Военного Округа, в окружной штаб в Екатеринбурге. Операторы завершили работу, их камеры, изрядно потрудившись и не отказав ни разу в работе, снова спрятаны надежно, под слои одежды.

Команда рассаживается по работающим снегоходам, которые не умолкали ни на минуту, чтобы исключить неприятности с холодным запуском. День завершен и сумерки, переходящие в темноту, неумолимо заливают белые горы багровыми пятнами заката и чернильной мглой, крадущейся снизу. Подхожу вразвалочку к своим саням, встаю на площадку и берусь за трубу-поручень. Слышится слабый щелчок, поручень лопается точно по швам сварки и остается в моих руках. Металл не выдержал перегрузки и оставил меня без такого удобного средства передвижения. Белые сани поедут под перевал без ездового.

Экспедиция на перевале Дятлова - пока еще в полном составе.

Фото: Сергей КОЛЯСКИН.

Построение перед белой палаткой лагеря. Мы ожидаем приказа Ивана Васильевича. Снегоходы освещают своими огнями место нашего сбора.

— Принимаю решение, — неспешно и очевидно все еще раздумывая произносит командир.

— Так, — коротко сказав, он всей пятерней трет себе лоб, шапка съезжает набок, — На перевале остается команда в составе: Памир, Коляскин, Дамирыч, Стич, Александр, Евгений, Старший Прапорщик, Володя и я. Девять человек.

В строю слышан сдержанный ироничный ропот.

— Их было девять, что ли? — звучит чей-то тихий голос, — Сам-то понял, Васильич, что ты сейчас сказал?

— Отставить! — привычно рявкает командир.

Он снимает шапку, роняет ее на снег, быстро поднимает, отряхивает ударом о колено и водружает на голову. Лицо Ивана Васильевича хмурится, потом расплывается в понимающей улыбке.

— Ну да, — несколько озадаченно говорит он, — Точно, девять. Не очень число…

Все верно, думается мне. Белая палатка рассчитана на десять человек, хоть как, но кто-то из нас должен вернуться в избу Ильича. Кто-то, но не я, ведь мне хочется остаться здесь и принять участие в ночном выходе на перевал. А вот Игорь, он не очень здоров по-прежнему, хотя бодрится…

— Игорь, — синхронно моим думам говорит командир, — Сергей Михайлович, министр…

— Может, я останусь? — спрашивает Алексей Валерьевич.

— Нет, — качает головой командир, — На тебе связь, Валерьич.

Тоже верно все, опять думаю я, ведь министр — радист по военной специальности и умеет управляться с радиостанцией, а их две — у Ильича и здесь, в лагере. Министр приехал с Яном, выходит с Яном и вернется. Командир это озвучивает и все соглашаются.

— У меня двухместный снегоход, — спокойно замечает Сергей Михайлович.

— И отец Игорь, — радостно, словно решив трудную задачку, говорит командир, — На снегоходе Сергея Михайловича!

— Я готов остаться, — говорю я, — Но приказы обсуждать не привык.

Иван Васильевич исподлобья смотрит на меня долгим взглядом и очень одобрительно кивает головой. Мы разбиваемся на две группы, осматриваем снегоходы, еще раз все проверяем. В этот момент далеко внизу раздается характерный звук движков — опять чужие люди! Магия соседушки-соболюшки, намывавшей давеча гостей, продолжает действовать, вот только становится на душе как-то неспокойно. Вокруг темно уже, мороз крепок, кто же мог в такое время пуститься в путь?

Показывается цепочка из трех или четырех фар, снегоходы ползут по путику в нашем направлении. От того, что я стою дальше всех от освещенного места, мне эти пришельцы кажутся черными - черные машины, черные всадники, только огни фонарей желтые. Наваждение, конечно.

— Внимание! — говорит командир.

Но нас уже заметили с кажущихся мне черными снегоходов, едущие машины вдруг резко меняют направление, уходят правее нашего путика, рассыпаются по одному и уклоняются от встречи с нами. Мы провожаем незнакомцев очень пристальными взглядами, немного недоумевая, почему они решили проигнорировать нас.

Потом уже манси в поселке Ушма расскажут нам — сильна в тайге быстрая передача информации от человека к человеку, — что эти ночные всадники были бандой браконьеров, ехавших охотиться на северных оленей в районе Отортена. Увидев полтора десятка военных в самом неожиданном для этого месте, браконьеры свернули на старый путик, приведший их к каменистому плато, на котором они потеряли один снегоход — у него разлетелась гусеница, и повредили второй, оставшийся на ходу, но вскоре тоже вышедший из строя. По их рассказам, они были предупреждены, что в горах есть какая-то группа военных, но слухам не поверили, потом убедились сами и, конечно, постарались всячески избежать общения с нами. Замысел их злодейской охоты оказался сорванным из-за резкого изменения пути и поломки снегоходов на непроходимом месте горной гряды, добро хоть сами остались целы, но без добычи.

— А вам повезло-повезло, — толковали манси, рассказывая это все, — Очень плохие люди. Могли и убить вас запросто. Могли — чтобы завладеть снегоходами, чтобы поживиться чем-то, чтобы не оставлять свидетелей. Повезло!

Выждав некоторое время, дабы убедиться, что незваные гости нас не побеспокоят, мы после получения должного инструктажа и напутствия на трех машинах отправились вниз, к избушке.

— Спускаетесь вниз, — сказал Иван Васильевич, — доходите до избы и готовите ее к нашему возвращению. Алексей Валерьевич, на тебе связь. Начинай вызывать «Перевал» через каждый час, сразу после двадцати двух ноль. Ян, Михалыч, отец Игорь — на хозяйстве. Игоря лечите, пусть отлеживается, вставать ему не давать. Да вот, что еще — если случится что и останетесь без техники, то просто идите вниз по путику до избы.

Двадцать восемь километров по тайге — это как? Я думаю, что не мне одному такая мысль от этих слов приходила в голову, а всем.

Оружие мы не брали в этот поход по ряду причин, но позвольте мне на сей раз обойтись без объяснений. Из средств защиты на всю группу был только один небольшой чехол, всегда бывший при Сергее Михайловиче, висевший или за его спиной, или на груди, днём и ночью, в момент бодрствования и на отдыхе. Владельцем чехольчика и его содержимого являлся, естественно, сам добрейший Сергей Михайлович.

Был, конечно, еще пяток охолощенных «калашей-семьдесятчетверок», они лежали вместе с холостыми боеприпасами в большом черном пластиковом чемодане, том самом, что любил «убегать» во время езды с саней. Однако считать, хоть и грозные с виду, но охолощенные автоматы оружием, было бы просто несерьезно.

Понятно, что нож был у каждого, да и кто ж ходит в лес без ножа? Самым ходовым и используемым в нашей дружной команде, как тогда, так и сегодня, был хороший златоустовский нож в армейском оформлении, являвшийся своего рода командной визитной карточкой. Впрочем, у всякого человека есть свой вкус и резон, особенно, в таком важном деле как личный нож. На моем поясе сейчас висел как раз мой собственный мощный тесак — с тефлоновым покрытием клинка, с пилой на обухе — именуемый «ножом выживания». Он помещался в пластиковых многофункциональных ножнах и имел полую металлическую рукоятку, в коей покоился пластиковый, круглый, прозрачный пенал, набитый всякими мелочами.

Я люблю этот нож. Не знаю, где его взяли мои замечательные друзья в конце 80-х (правда, догадаться можно), но когда я получил его в подарок, то радость моя не имела границ. И, кстати, там все прибамбасы рабочие, лично сам проверял. Конечно, если бы тогда смотрели мы прикольные ролики про то, как можно победить волка или медведя с помощью пилы-струны или домкрата, то я бы обязательно прихватил что-то из этих инструментов с собой. А вот тогда мне смеяться и ерничать не хотелось, особливо, когда я слышал про двадцать восемь километров ночной тайги, понимая с иронией, что мой «Рэмбо» — это для меня даже не оружие последнего шанса, а скорее, орудие суицида.

Фото: Сергей КОЛЯСКИН.

Шапочка смешная и очень смешная

Итак, девять оставались на перевале, а пятеро на трех снегоходах ехали вниз. Ехали мы, держась на короткой дистанции, чтобы успеть прийти друг другу на помощь и поднимали целую тучу снежной пыли, такую, что она обволокла нас как вата новогоднюю елку в советском детстве. Сергей Михайлович настолько ровно и уверенно вел снегоход, что эта обратная дорога, в теперь уже ночном царстве холода и смерти, не показалась мне затейливой и долгой, а ведь ехали мы по времени ровно столько же, сколько и в световой день.

Оголтелые снегоходчики, напрочь отбитые экстремалы (самый любимый мною вид странствующей публики), сидели при свете свечки-коптилки в маленьком домишке, неподалеку от избушки Ильича, которая могла быть, если нужно, и складом, и баней, и жильем. Один из них был в смешной шапочке, другой — в очень смешной. Несмотря на экстравагантные головные уборы ребята они, ей-Богу, славные и храбрые парни. Они приехали к избушке вечером, вломились в нее, радуясь, что в окнах темно, а на поляне пусто, включили фонарик и увидели груду вещей повсюду и флажок ВДВ на стене.

— Десантники, — обреченно сказал «смешная шапочка» «очень смешной».

— В Вижае сказали, что это ГРУ, — заметил его товарищ.

— В Вижае «шатуны» сказали, что они вообще уже все погибли на перевале, — парировал спутник и качнул помпончиком смешной шапочки.

— Не помню кто, но кто-то видел недавно их живыми, — несогласно тряхнул разноцветными косичками очень смешной шапочки его коллега.

— Ладно, — благоразумно сказали обе «шапочки» друг другу, — Пошли в маленький домик. Он точно не занят. А эти, если живы, то вернутся, так что не будем пока трогать их имущество.

Они втащили свой скарб в домик-склад-баню, затеплили свечу в консервной банке, достали нехитрую снедь и немудреную выпивку, готовясь отрадно провести вечер уходящего праздничного дня.

— Тихо как, — сказал после первой один экстремал другому.

— Так минус пятьдесят четыре, — ответил ему его друг и попутчик.

Они наполнили повторно стопочки походного наборчика, когда услыхали далекое комариное зудение снегохода.

— К нам, — уверенно сказал парень в очень смешной шапочке.

— Далеко, — снова тряхнул помпончиком его приятель.

Они успели хлопнуть по второй и налить третью, когда дверь склада-бани со сказочным скрипом распахнулась и в проем шагнула громоздкая человеческая фигура в белом маскхалате, покрытая снежной пылью от макушки до носков сапог, типа «Баффин».

— Вы с перевала?! — в голос спросили бродяги у запорошенного приезжего.

Вошедший поднял на лоб горнолыжные очки, снял с усов и бороды наледь и кивнул согласно головой, на которой были две военные шапочки надетые одна поверх другой.

— Как там, на перевале? — полюбопытствовал первый странник, почесав голову под смешной шапочкой.

— Парни, — громко сказал заснеженный человек, — Я — митрофорный протоиерей, секретарь Челябинской епархии, и скажу вам честно, что на перевале - труба.

— А я, что тебе говорил?! — торжествующе затряс косичками очень смешной шапочки второй искатель приключений.

И они оба немедленно выпили.

Два часа мы топим железную печку. Она готова утонуть, а вот гореть она не хочет. Хорошо, хоть не дымит. Но мы упрямее сырых дров и мы заставим их гореть. Нам необходимо тепло. Игорь мечется и бьется в своем спальнике на нарах. Жар у него. Мне пришлось дать ему лошадиную дозу аспирина, он просит чай, но чай будет не скоро, и это из-за дров.

Еще одну порцию аспирина мне приходится скормить министру, кажется, что он тоже на грани заболевания. Когда мы добрались до избушки, то Алексей Валерьевич с большим трудом снял с головы шлем, так распухло его лицо. Понятно, что это, скорее всего, симптомы аллергии на холод, но профилактика не помешает.

— Сейчас пойдет, — говорит об огне, который мы заставляем разгореться, Ян Иваныч.

Он аккуратно кладет наверх печи две бутылки с водкой, той самой, которая замерзла. Наша еда сегодня вечером — это сосиски, превратившиеся в ледышки, сухое твердое печенье, хорошо если удастся хотя бы через час вскипятить чайник, очень уж хочется попить горячего.

Фото: Сергей КОЛЯСКИН.

Всенощное бдение

Холод на улице не жестокий, а свирепый и все наши мысли устремлены к нашим товарищам, оставшимся на перевале Дятлова. Мы с Сергеем Михайловичем сидим напротив печного устья, раздуваем огонь и беседуем обо всем понемногу. Горит свеча на столе, прямо точно по Пастернаку.

— Мужики, — подает голос министр, — Я ж про связь забыл!

Он включает радиостанцию и звуки радиопомех наполняют избушку какой-то атмосферой дрейфующей станции «Северный полюс». Министр приваливается спиной к стене, его лихорадит, он расстегивает куртку, под ней десантный «тельник», на голове — МТГ, и вот теперь он напоминает героя замечательного фильма «В зоне особого внимания».

— Перевал, Перевал, я — База, — начинает бормотать радиозаклинание Алексей Валерьевич, — Я — База. Прием!

Белый шум поглощает его слова, после того как щелчком выключается поставленная на передачу тангента. Молчит перевал. Перевал нас не слышит.

Печь гудит веселым и жарким пламенем. Можно даже верхний «слой» снять, так становится хорошо в избушке от печи. Сосиски нещадно подгорают, но когда ты их надкусываешь, то внутри все равно «мороженка», которая хрустит на зубах. Мы выпили уже три огромных чайника и греем воду еще и еще. Чай это точно спасение, у нас много заварки, мы не экономим. Разговариваем. В чай мы добавляем можжевеловый сбитень, тот самый, из Верхотурья. Он должен был кончиться давным-давно, но хотите верьте, хотите подвергайте сомнению мои слова, но сбитень не кончался до последнего дня нашего нахождения в избушке. Это тоже было из разряда чудес. Впрочем, мы уже сбились со счета, говоря о количестве странных и непостижимых событий происходящих с нами здесь.

Ночные долгие разговоры у огня это упоительное по своей бесконечности время и как же замечательно, что и Ян, и Сергей Михайлович считают так же. Игорю явно становится лучше. Он больше не мечется и не хрипит. Мы отпоили его горячим чаем и теперь наш товарищ даже участвует в общей беседе. Министр с головой ушел в службу связи, он поговорит немного с нами, хлебнет кипятку из термокружки и снова бубнит:

— Перевал, прием, Перевал, я — База!

Приемопередатчик радиостанции выхватывает из радиоэфира разные сигналы, короткие, обрывочный, непонятные. Но нам нужен только один голос — голос Перевала. А его нет.

Свеча оплыла, теперь она издает едва мерцающий огонек, оставляя только пятнышко света на столе и отражаясь на толстом слое льда, покрывшем промерзшее оконце. Изба темна. Ян Иванович угомонился и крепко спит. Игорь тоже спит, дышит ровно, это внушает надежду, что наш товарищ пошел на поправку. Сергей Михайлович и я сидим по-прежнему у печи, поддерживаем огонь, ведем разговоры. Нас обоих гнет в дугу неимоверная усталость и мы договариваемся, кто как будет и в какие часы будет дежурить, подбрасывать дрова.

Мы периодически выходим в ночь, чтобы вздохнуть режущего легкие морознейшего воздуха, взбодриться немного, а потом опять вернуться, как Сергей Михайлович шутливо говорит на «Всенощное бдение». Неутомимый министр-радист прикорнул немного на своем боевом посту возле работающей радиостанции. Он живописно сидит на нарах — ногами в спальном мешке, опираясь плечом о стену; он дремлет, но чутко, вставляя в наш с Сергеем Михайловичем задушевный разговор свои реплики, причем, всегда к месту и с большим юмором.

Какой бесконечный, бесконечный день был сегодня, думаю я, подталкивая кривой кочергой очередное полено в топку печи. Нам все удалось сегодня. Я благодарю Бога за все, что сегодня наполнило мое сердце, испытало мою душу, прояснило мой разум.

В белом уделе безликих и безгласных древних богов лесного народа, молитва это жизненная необходимость, которую осознаешь почти сразу. Это не совсем то, что ты испытываешь в храме или на домашнем правиле, когда и голова, и ноги твои в тепле. Здесь у молитвы иной ритм, поскольку горячим в такой стуже остается только твое сердце, становящееся средоточием духовного бытия и наущающее тебя возносить благодарность Богу с каждым толчком твоей крови.

— Алексей Валерьевич, — говорит Сергей Михайлович нашему дремлющему товарищу, — Час прошел. Вызывай перевал.

Бетехтин открывает глаза, ворчит что-то под нос себе, нацепляет на голову гарнитуру радиостанции и возобновляет сеанс связи.

— Перевал, Перевал, я — База, прием, — голос связиста звучит монотонно, размеренно, словно он часы на клиросе читает, — Перевал, я — База! Как слышишь меня? Прием!

Я смотрю на прилепленный к льду оконца образок святого праведного Симеона, слабо освещенный угасающей свечой. Лик святого покрыт темнотой, тонкое зернышко пламени озаряет только центр иконы, особенно руку святого, сжимающую свиток с надписанием. Я знаю, что там начертано и повторяю эти слова сейчас про себя: «Молю вас, братие, внемлите себе и имейте страх Божий…»

Если бывает гром среди ясного неба, так это он, только не среди ясного неба, а среди темной избушки на берегу оледеневшей реки!

— База, База! Я — Перевал! Слышу тебя хорошо, прием!

Голос Ивана Васильевича звучит отдаленно, глухо, но перекрывает шумы эфира. Мы с Сергеем Михайловичем вскакиваем на ноги и замираем, словно боясь вспугнуть идущий к нам с перевала живой звук.

— База! Ожидайте нас завтра от десяти до тринадцати часов! Если после установленного времени мы не окажемся в расположении избы Ильича, то выезжайте к нам на помощь немедленно! Как принял?

— Принял! Принял! — поспешно говорит Алексей Валерьевич и не может не спросить — Как обстановка?

— Нормально, — отвечает командир, — Конец связи!

Окончание следует.

Отец Игорь присел отдохнуть на гребне перевала…

Фото: Сергей КОЛЯСКИН.