«Когда Памир гнал, я молился»: заезд по льду реки едва не кончился трагедией для южноуральской экспедиции на перевал Дятлова

Ночной марш по льду реки. Холодно и опасно.

Фото: Сергей КОЛЯСКИН.

Продолжение. Начало - Штурм глубины в горах: как южноуральцы форсировали ледяные реки в пути на перевал Дятлова

«Наваливаем!»

Наконец, сани уложены. Памир – это неутомимый мастер тары, упаковки, крепления и обвязки грузов. Памир не хлопочет вокруг поклажи, он парит как колибри, ткет как паук, опутывает движениями матерого стропальщика чемоданы, ящики, баулы. Веревки ЧКВЗ надежны как хватка альпиниста, но и багаж объемен и велик.

Первый, головной снегоход начинает движение по накатанному до нас путику через ледовый мостик речки, столь не любящей больших и шумных гостей. На снежном увале, в прыжке на подъеме, глохнет еще один снегоход, перекрыв путь другим, замирает на тропе. Механики бегут к нему. Алексей Профи, пилот остановившейся техники, в раздражении выбрасывает сигарету, так и не прикурив ее. Мы на середине реки, на льду. День сереет. Тайга невдалеке от нас и она наливается уже вечерней полумглой. Запускают двигатель замершей машины. Командир птицей проносится на своем «горнике» мимо места вынужденной остановки. Как птеродактиль летит его снегоход, хромированные части хищно блистают матовыми оттенками.

— Поехали!

Санный поезд продолжает елозить по накатанному пути, все снегоходы выбираются на другой берег Малой Тошемки и река остается у нас за спиной. «Снежики» становятся в колонну, определены интервалы и скорость движения; у движения своя специфика, идем то медленнее, то быстрее, наши машины тяжело нагружены прицепами, тут задача ремни вариаторов не спалить.

До реки снегоходы довезли на «Уралах».

Фото: Сергей КОЛЯСКИН.

Я тоже пилотирую снегоход. Да, непростая работенка! Дорога – не разлинованный тетрадный лист, едешь в полном напряжении, удерживая руль, выматывает быстро. Ледяной воздух превращает шарф-трубу в бороду Деда Мороза, приходится нелегко и очкам для зрения. Мы держим курс на поселок, где живет несколько семей манси – на Ушму.

Через пару десятков километров делаем вынужденный привал, опять что-то приключилось с одним из «снежиков» – это «Ермак», тоже новенький, предоставленный для испытания. Томительные минуты неизвестности и снегоход чихнул, завелся, он снова в строю.

Осматриваюсь на остановке. Тайга стоит чернеющими стенами слева и справа, ни тропок, ни путиков, можно ехать только прямо, а коли свернул, так попал в плен к буреломам и яминам, замаскированным снегом. Стужа давит. Хорошо еще, что нет ветра, иначе шли бы еще тяжелее.

Передаю штурвал снегохода Дамирычу. Он немножко возмущается, я, мол, оператор и дело не мое рулем крутить. Но я с непривычки сильно устал и прошу его ехать дальше пилотом. Командир, следящий за всем и успевающий везде, поддерживает меня. Перехожу на снегоход товарища Памира, вторым членом экипажа. Памир крутит головой в белом шлеме и говорит мне, перед тем как опустить забрало, чтобы в случае чего хлопал его по плечу, подавал признаки присутствия. Потерять второго ничего не стоит по дороге, это проверено практикой, поэтому будь внимателен сидя за спиной пилота. Твоя безопасность это твои руки, ноги, реакция. Не зевай!

А еще снегоход очень быстро показывает характер того, кто им управляет. Сразу ясно, кто ты, человек за штурвалом - спокойный флегматик, уравновешенный сангвиник, неспешный меланхолик или холерик с неудержимым темпераментом. Товарищ Памир представлял собой холерика «в кубе». Он несся, он галопировал на «снежике», это была не езда – родео. Когда Памир гнал, я молился. Но снегоходчик он – высшего класса.

Темнота падает пологом. Вереница снегоходов с прицепленными санями и волокушами упорно ползет по проторенной снежной дороге.

— Наваливаем! – кричит командир, проносясь с головы в хвост колонны.

Темнота наш недруг, вечер нам не помощник, а ночь принесет с собой падение температуры. На последней остановке электронная метеостанция показала -45. И это когда вечерело. А сейчас уже стемнело окончательно. Пилоты ускоряются. В прыгающем свете фар все начинает мельтешить, в глазах двоится, сопротивление морозного воздуха заставляет втягивать голову в плечи, отворачиваться от хлещущего потока стужи.

— Наваливаем!

Сани идущего впереди снегохода мотает и заносит, тент парусит, грозя сорваться. Оборачиваюсь. Сани, которые везем мы, несколько раз заваливались набок, приходилось спрыгивать и поднимать их, теперь крепления груза ослабли, надо бы перевязать, но надвигающаяся ночь гонит нас вперед. Прямо у меня на глазах срывается и уносится навстречу снегоходу Сергея Михайловича один из больших черных пластиковых кейсов. Не представляю как успел Сергей Михайлович уйти от «снаряда», свалить снегоход в глубокий снег обочины и не получить добрых килограмм тридцать прямо в лобовое стекло своего «викинга».

Останавливаемся. Сергей Михайлович спокоен. Потерял очки для зрения, они улетели в снег; достает запасные. Коляскин и Памир ищут в темноте чемодан. Трудно искать черный чемодан в черной тайге, особенно, когда его обязательно нужно найти.

— Что у вас опять?! – возмущается командир.

Он уже «на взводе», слишком часто мы делаем вынужденные остановки. У двух снегоходов потухли фары, потом самопроизвольно зажглись; с одного из «Буранов» улетело что-то во тьму, искали, нашли – мелочи доводят до исступления на жестоком морозе. Только Коляскин спокоен по-олимпийски и успевает делать фотосъемку во время остановок. Водворен на место «убежавший» кейс, перетянуты крепления, заправленный тент перестал полоскаться и хлопать. Вперед!

-48. Именно такую температуру показывала электронная метеостанция командира, когда наш снегоходный караван поравнялся с поселком Ушма. Поздний вечер переходил в ночь и мы, собравшись вокруг снегохода Ивана Васильевича, ждали решения. Памир был против дальнейшего движения и предлагал разбить лагерь прямо здесь, в чистом поле, так сказать.

Мнения остальных разделились: продолжать путь, когда ты уже порядком потрудился, понятное дело, что нелегко, но и ночью, при минусовом «сороковнике», разворачивать бивак, тоже не сильно просто, да и отнюдь не быстро.

— Тихо! – рявкнул вдруг Иван Васильевич, – Дайте мне пожрать! Поем и скажу все!

Несколько рук протянули ему очень оригинальный «сухпай» – шоколадный батончик, несколько квадратиков поломанного печенья, подмороженную сосиску, кусок хлеба (тоже ледяной) с салом. Иван Васильевич начал уничтожать это все, а мы стояли и молча смотрели. Пар от дыхания четырнадцати человек столбом уходил в темную стынь.

— А есть еще шоколадка? – спросил командир, явно довольный перекусом.

Тут же перед ним появилась половина плитки «Аленки». Закончив шуршать фольгой Иван Васильевич трубно высморкался и смахнув иней с бороды и усов сказал лаконично:

— Едем до базы Ильича.

Сквозь мороз и воду

Нам предстояло выехать по относительно пригодному для езды спуску с берега на лед реки Лозьва и шпарить прямо по реке до пресловутой базы, которую все до этого называли «избой», но сейчас Иван Васильевич сказал «базы» и теперь иначе как «база Ильича» мы избушку не называли.

Как ни странно, но слово «база» как-то вселило в многих из нас, особенно, ранее здесь не бывавших небывалый оптимизм. База. Это уже не халупа, не вигвам, не конура, без удобств и привилегий. База это крыша над головой, постель, музыка и прекрасные условия. Вот такое магическое действие произвела на наши умы эта «волшебная» оговорка Ивана Васильевича.

Командир провел короткий инструктаж по правилам следования по льду реки и мы стали спускаться на Лозьву. Походный порядок теперь был изменен, мы с Памиром стали головной машиной, нам была поставлена задача первыми достичь желанной цели – «базы Ильича». Гонка со скольжением по реке так захватила меня, что будь я Джеком Лондоном, то я бы верно написал так:

«Лозьва зимой — это не река, а спящий страж гор, поймавший в свои ледяные оковы даже духов тайги. Поверхность реки, изъеденная торосами и трещинами, похожа на спину чудовищного зверя, застывшего в вечном сне. Безжалостный мороз сковал воды, заставив могучие потоки, что летом катят с гор камни, замереть и онеметь. В неподвижном воздухе висит звонкая, режущая тишина, изредка разрываемая сухим скрежетом — это лед шевелится под своей тяжестью, подобно костям земли. Сквозь прозрачные окна надувов мерцает темнота подледной пучины, где спит таймень.

Вдоль берегов встали черные стены хвойного леса. Они не шелестят — они молчат, обремененные снежными шапками. Только редкий, зловещий скрип вековой лиственницы нарушает гнетущий покой. Снежный наст, покрытый ледяной коркой, поскрипывает под лапой одинокого волка, запах которого несет ветер. Эта природа не враждебна — она равнодушна, и в ее бесстрастии таится главная угроза.

Холод здесь — не просто стихия, а живое существо. Он медленно высасывает тепло изо всего живого, как пиявка. Он замораживает дыхание, превращая его в ледяную пыль, и сушит легкие ледяными кристаллами. Смерть здесь не драматична — она похожа на усталое погружение в сон, как это случилось с путником, который когда-то "заснул и умер от переохлаждения", обманутый обманчивым покоем. Лозьва зимой — это испытание для духа, встреча с первобытной сущностью Севера, где нет места человеческой суете. Есть только река, лес, лед и вечный, испытующий холод».

Экипажи снегоходов готовы к маршу.

Фото: Сергей КОЛЯСКИН.

Этот ночной марш по Лозьве я вспоминаю и до сих пор, во всех деталях, во всех подробностях, будто заново переживаю это зимнее приключение. Езда по льду реки занятие для очень внимательных и выдержанных людей. Тут места браваде и лихачеству быть не может. Вот снегоход Игоря понесся справа от нас с Памиром, Игорь стоя на «Буране» в рост, решил обогнать нас сбоку, разметав снежную целину. И с ходу ушел под воду огромной и скрытой полыньи!

Благо товарищ Памир заранее все машины оснастил тросиками с крючками, предвосхищая подобные происшествия. Вытаскиваем быстро друга и его «снежик» в прямом смысле из бездны; Игорь не напуган, хохочет, вода, пропитавшая одежду и обувь, превращает его ноги в ледышки, снегоход заглох, но фара светит, значит, электрика не коротнула. «Буран» повален набок, его резиновая гусеница обледенела моментально. Лед сбивают резиновым молотком, лихач переодевается в сухое. Иван Васильевич ничего не говорит, не ругается, по его лицу видно, как он потрясен происшествием, едва не стоившим нашему другу жизни.

Менее чем через полчаса мы с Памиром испытываем на себе коварство реки – снегоход с шумом рассекает выступившую на речном льду воду, мы чувствуем толчок и валимся на левый бок, на лед, покрытый водой. Промоина. Соскочив с сиденья, падаю почти навзничь, раскинув руки замираю на льду, не делаю резких движений. Вижу, как мои правое плечо и рука погружаются под черную воду и вода прибывает, заливает меня, я вот-вот и начну тонуть.

Крик товарищей, свет фар, меня вытаскивают, тут же тащат тросиками снегоход, задняя часть которого под водой наполовину. Встаю на ноги. В обувь и внутрь одежды вода не попала, слава Богу. Мороз превращает бок, плечо и рукав в бесформенное произведение из воды и холода. Даю влаге замерзнуть и просто стряхиваю с ветровлагонепроницаемого материала куртки ледяные кусочки. Отличная вещь этот зимний комплект ВКПО!

Памир энергично машет рукой: поехали, мол! Наш снегоход уже «под парами» и мы опять скачками, ровному движению мешают ледяные наросты, небольшие торосы, надутая кое-где снежная масса. Я не просто еду вторым, я тоже лавирую всем телом, балансирую и слушаю, как стучат сани, мы раз уже их потеряли. Памир «наваливает», вот взят хороший скоростной режим, но я колочу его по шлему. Стой!

Он тормозит, оборачивается, мотая головой по-злому.

— Ты чего?! – орет он мне сквозь забрало шлема.

— Сани не стучат! – кричу в ответ я, – Отцепились!

Спрыгиваю с снегохода и иду обратным путем по льду реки, оглядываясь на ходу. Боже, какая зловещая и дикая красота! Изумительное по чистоте, высоте и звездности ночное небо. Убывающая луна, волшебным серпом сияющая сквозь небольшую облачную дымку. Лес по берегу выглядит совершенно ирреально, будто это не живая природа, а декорация к высокобюджетному фильму, настолько красиво все.

Иду медленно, впитываю в свои ощущения этот пейзаж, да и устал от рывков и толчков, от вони выхлопа, радуюсь пешей прогулке. Мы здорово гнали, и остальные снегоходы порядочно отстали от нас. Сани нахожу только через километр. Памир подкатывает к месту находки, цепляем сани и слышим моторы нагоняющих нас товарищей. Памир не желает уступать первенства и вот мы, взяв с места в карьер, уже на предельной скорости несемся вперед. Когда же тот поворот реки и берег с базой?! Далеко ли нам еще?!

Тайна огней Ильича

Сколько времени еще проходит я понять не могу, лед делается все неровней, снегоход мотает, приходится намертво вцепиться в рукоятки пассажирского места, и нет возможности посмотреть на светящийся циферблат моих часов.

На одном, самом чувствительном толчке, на полном ходу, приподнимаюсь на согнутых ногах и явственно, отчетливо вижу ряд из трех ярких огней, невысоко над линией горизонта. Светящиеся неподвижные шары, они висят наискосок в ночном небе над Лозьвой.

— База! – радостно ору я.

Бесконечно длинный день, холод и страхи непростого пути, мое воображение – все это усилило впечатление от увиденного небесного явления (как потом выяснилось, это видели и мои товарищи, догоняющие нас) так, что я нафантазировал себе настоящую базу, типа, нашей Солнечной долины в Миассе. Святые отцы афонские такое состояние называют «псилофизмом» - «мечтанием», искушением, приходящим к тому человеку, чье духовное состояние рассеяно.

Памир мотает головой и выжимает из снегохода все, что можно. Через несколько километров река уходит на изгиб, летим в поворот и прямо становится видна темная полоса берега. Мы первые из нашей команды резво выносимся на берег со льда Лозьвы. Памир гасит скорость и глушит снегоход.

— База, – глухо говорит он, стаскивая с головы шлем.

Берег, два небольших бревенчатых строения, одно с односкатной крышей, совсем миниатюрное, вторая избушка под высокой крышей, перед избушкой, прямо на улице стоит в снегу грубый стол сбитый из горбыля. Из трубы избушки чуть вьется дымок, на полянке между домишками дремлет чей-то снегоход с корытом-волокушей. Тайга непроходимой стеной стоит за избами, вплотную подступив к берегу.

— Вот она база Ильича, – говорит Памир. – Ну, как база, изба просто.

— Но я видел огни! – растерянно говорю я. – Три больших огня.

— Огни? – удивленно произносит мой товарищ. – Тут нет электричества.

На берег выезжают все наши «снежики», пилоты выстраивают машины в линию, выключают натруженные моторы. Старший механик Евгений просто падает с сиденья на снег и лежит минуты две, раскинув руки и ноги, отдыхает. Товарищи прыгают, приседают, разминают сведенные долгим сидением ноги, стаскивают на снег рюкзаки. Прибыли!

В избе – той самой избе Ильича, мирный сон двух путешественников нарушается нашим вторжением. Вхожу в избушку. Как же она мала! Железная печка посередине, убогие нары напротив входной двери, очень хлипкой, тонкой, несерьезной; слева у малюсенького оконца три доски на двух ножках, прикрепленные к бревнам стены - это стол. На гвоздях набитых в стены развешана одежда приехавших раньше нас двух молодых парней.

Вон они ворочаются в своих мешках, щурясь от света наших фонарей. Вваливаемся в жилье, тягаем рюкзаки, располагаемся на ночлег, кто где, вползаем в спальники. Гляжу на часы: 3:40. Проваливаюсь в сон, едва успев осенить себя крестным знамением.

Продолжение следует.

К ЧИТАТЕЛЯМ

Стали свидетелем интересного события или происшествия? Сообщите об этом нашим журналистам: +7-904-934-65-77 (Telegram) или kpchel@phkp.ru.

Подпишитесь на нас: ВКонтакте, Одноклассники, Telegram, Дзен.

При использовании материалов издания ссылка на «КП-Челябинск» обязательна.